Памяти Ореста Верейского

Наталия Ильина

в газетном сообщении читаем, что "на семьдесят девятом году скончался Орест Георгиевич Верейский, выдающийся мастер графики, академик, народный кудожник".

Смерть эту преждевременной не назовешь: возраст смертный. Жизнь прожита не даром, многое успел покойный, имя свое прославил, отечество отблагодарило его - и Народный и академик. Значит, скончался человек старый, маститый. Так воспримут это сообщение люди, Верейского не знавшие. Но для тех, кто его знал и называл "Орик", он не был ни стариком, ни тем более "маститым".
Узнав о его кончине, думая о нем, я услышала, что твержу одни и те же слова: "Какой это был прелестный человек!"
В книге "Встречи в пути", рассказывая о своем отце, известном художнике Г. С. Верейском, Орест Георгиевич пишет: "Отец был не только скромен, но и невероятно застенчив. Всегда старался видеть в людях доброе. Если приходилось быть свидетелем чьей-то бестактности, заносчивости, он испытывал мучительную неловкость".
Эти слова относятся и к Оресту Георгиевичу. Отец был его первым учителем. В двадцатые годы в доме Верейских бывали художники Александр Бенуа, Добужинский, Сомов, Яремич, Замирайло. Два года ученичества провел Орест Георгиевич в мастерской А. А. Осмеркина. Таким образом, будущий художник рос и складывался около представителей славного племени российской интеллигенции. "Рвется связь времен!" - говорили на похоронах Чуковского. Эти же слова уместно повторить, прощаясь с Верейским. С этим прелестным человеком, которого я знала 30 лет и уход которого нанес очередной удар по русской культуре.
Я вспоминаю, как во время дружных застолий в его доме на Пахре, каждый стремился что-то рассказать, "занять площадку", перебивали друг друга, но особенно часто - хозяина дома. Ему, с его учтивостью, с его воспитанностью, и слова иногда не удавалось вставить. "Орик, извини, я тебя
перебью!" - говорил кто-нибудь из нас, и сейчас мне кажется, что я - чаще других.
А ведь он был человеком блистательным! Начну с малого, с его золотых рук. Что бы у кого не ломалось - бежали к Орику. Отрывали от работы. А отказать он, конечно, не мог. Вот как это отразилось в его стихах: "Писать стишки, чинить очки - моя прерогатива. Но как-то раз я унитаз чинил друзьям на диво. Сверлю, точу, грибы ищу, пред делом не пасую. Я пью вино, гляжу в окно и изредка рисую".
В течение десяти лет мы с А. А. Реформатским проводили летние месяцы в маленьком доме на участке Верейских. Все эти годы А. А. и О. Г. обменивались шутливыми стихами. Псевдоним одного "Искандер Ислахи", второго "Маркиз де Конкомбр". Вот как рекомендует себя "маркиз" в очередном послании: "Имеет облик человека. Немолодого, сталось так, что вот почти уж четверть века, как он вступил в законный брак. Вальяжен. Выпить не дурак". Послание снабжено рисунком - автор изобразил свое лицо в удлиненной форме огурца. А. А. нежно любил Верейского. Сохранил всю их переписку, все стихи, и сегодня мне радостно и грустно их перечитывать.
Как-то в летний день мы с Людмилой Марковной Верейской сидели в саду, болтали, внезапно сверху послышалось щелкание кастаньет и топот. На балконе второго этажа, а вернее на площадке, куда выходили окна мастерской, танцевал Орест Георгиевич. Плясал - превосходно. Мы внизу умирали от смеха, а танцор сохранял полную серьезность. Отплясав, раскланялся и удалился. Он в то время, может быть, еще не был академиком, а уж членом-корреспондентом Академии художеств наверняка был.
Его великолепное чувство юмора проявлялось, конечно, и в рисунках. Каждый год его друзья получали новогоднее поздравление с рисунком Верейского. Новорожденный год изображался то в виде амура с крылышками, то в виде малютки-художника в берете, но голенького, то в виде танцующей девушки, полуприкрывшей лицо маской зайца (видимо, то был год "зайца"). Каждый рисунок был элегантен и остроумен. Они сейчас передо мной. Особенно больно мне смотреть на последний: поющий петух. Из его клюва вылетают цифры: 1993. Цифра 3 повторяется, становясь все бледнее, бледнее - и наконец исчезает. Будто художник предвидел, что в этом году его ждет "дорога не скажу куда".
Он любил свой дом на Пахре. Любил свою мастерскую, откуда он однажды вышел, не зная, что больше туда не вернется. Там, в мастерской, там, на лужайке перед домом, я буду его видеть, вспоминая. Я вхожу, скрипнув калиткой, а он идет мне навстречу по залитой солнцем зеленой лужайке.

Его больше нет. А у меня обрушился еще один кусок жизни.

Статья была опубликована в "Общей газете", декабрь 1993.